Неточные совпадения
Может быть, Диомидов прав: молодой
царь недюжинный человек, не таков, каким был его
отец.
— Скажи-ко ты нам,
отец, кто это там явился около
царя, мужичок какой-то расторопный?
Тогда несколько десятков решительных людей, мужчин и женщин, вступили в единоборство с самодержавцем, два года охотились за ним, как за диким зверем, наконец убили его и тотчас же были преданы одним из своих товарищей; он сам пробовал убить Александра Второго, но кажется, сам же и порвал провода мины, назначенной взорвать поезд
царя. Сын убитого, Александр Третий, наградил покушавшегося на жизнь его
отца званием почетного гражданина.
В Индии была одна царевна с золотыми волосами; у нее была злая мачеха. Мачеха возненавидела золотоволосую падчерицу и уговорила
царя сослать ее в пустыню. Золотоволосую свели далеко в пустыню и бросили. На пятый день золотоволосая царевна вернулась верхом на льве назад к своему
отцу.
Когда
царь персидский Камбиз завоевал Египет и полонил
царя египетского Псаменита, он велел вывесть на площадь
царя Псаменита с другими египтянами и велел вывести на площадь две тысячи человек, а с ними вместе Псаменитову дочь, приказал одеть ее в лохмотья и выслать с ведрами за водой; вместе с нею он послал в такой же одежде и дочерей самых знатных египтян. Когда девицы с воем и плачем прошли мимо
отцов,
отцы заплакали, глядя на дочерей. Один только Псаменит не заплакал, а только потупился.
— Что мне до матери? ты у меня мать, и
отец, и все, что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал
царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами». — «Не хочу, — сказал бы я
царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»
И только небо засветилось,
Все шумно вдруг зашевелилось,
Сверкнул за строем строй.
Полковник наш рожден был хватом
Слуга
царю,
отец солдатам…
Да, жаль его: сражен булатом,
Он спит в земле сырой.
Дух св., «
Царь Небесный», есть Утешитель, и Бог-Отец, которому Христос научил молиться...
У безгрешного человека
царило одно основное стремление, с которым согласованы были все остальные: любить
Отца волею, мыслью, сердцем и познавать Его в мире.
Отче наш, есть Царь-Отец.
Первозданному человеку законом целомудренного бытия, силою которого он воссоединял в себе весь мир, становясь
царем его, была любовь к Небесному
Отцу, требовавшая от него детски доверчивого, любовного послушания.
— Твой
отец, малый, самый лучший из всех судей, начиная от
царя Соломона… Однако знаешь ли ты, что такое curriculum vitae [Краткое жизнеописание. (Ред.)]? He знаешь, конечно. Ну а формулярный список знаешь? Ну, вот видишь ли: curriculum vitae — это есть формулярный список человека, не служившего в уездном суде… И если только старый сыч кое-что пронюхал и сможет доставить твоему
отцу мой список, то… ах, клянусь богородицей, не желал бы я попасть к судье в лапы…
Царь не дал ничего. Нищий сказал: «
Царь, ты, видно, забыл, что бог всем один
отец; мы все братья, и нам всем делиться надо». Тогда
царь остановился и сказал: «Ты правду говоришь, мы братья и нам делиться надо», — и дал нищему золотую деньгу. Нищий взял золотую деньгу и сказал: «Ты мало дал; разве так делятся с братьями? Надо делить поровну. У тебя миллион денег, а ты мне дал одну». Тогда
царь сказал: «То правда, что у меня миллион денег, а я тебе дал одну; но у меня и братьев столько же, сколько денег».
У
царя было два сына.
Царь любил старшего и отдал ему все царство. Мать жалела меньшего сына и спорила с
царем.
Царь на нее за то сердился, и каждый день была у них из-за этого ссора. Меньший царевич и подумал: «Лучше мне уйти куда-нибудь», — простился с
отцом и матерью, оделся в простое платье и пошел странствовать.
как сказал об нём Пушкин, был идеалом образцового капрала, так, как он носился в мечтах
отца Фридриха II; нечеловеческая преданность, механическая исправность, точность хронометра, никакого чувства, рутина и деятельность, ровно столько ума, сколько нужно для исполнителя, и ровно столько честолюбия, зависти, желчи, чтоб предпочитать власть деньгам. Такие люди — клад для
царей. Только мелкой злопамятностью Николая и можно объяснить, что он не употребил никуда Аракчеева, а ограничился его подмастерьями.
В 1811 году Наполеон велел его остановить и задержать в Касселе, где он был послом «при
царе Ерёме», как выражался мой
отец в минуты досады.
Похворал отец-то, недель семь валялся и нет-нет да скажет: «Эх, мама, едем с нами в другие города — скушновато здесь!» Скоро и вышло ему ехать в Астрахань; ждали туда летом
царя, а
отцу твоему было поручено триумфальные ворота строить.
Рано утром гость желанный, // День и ночь так долго жданный, // Издалеча наконец // Воротился царь-отец.
С грустью, с досадой смотрел работящий, домовитый
отец на непутное чадо, сам про себя раздумывал и хозяйке говаривал: «Не быть пути в Гараньке, станет он у Бога даром небо коптить, у
царя даром землю топтать.
О тайне же сокровенной, о святом служении Богу и агнцу не должна никому сказывать: ни
отцу родному, ни
отцу духовному, ни
царю и никому, кто во власти…
— Сумел банькой употчевать
отец игумен, — молвил Патап Максимыч дюжим бельцам, посланным его парить. — Вот баня так баня, хоть
царю в такой париться. Ай да
отец Михаил!
— Как по падении благочестия в старом Риме Царьград вторым Римом стал, так по падении благочестия во святой Афонской горе второй Афон на Иргизе явился, — говорил красноглаголивый Василий Борисыч. — Поистине царство иноков было… Жили они беспечально и во всем изобильно… Что земель от
царей было им жаловано, что лугов, лесу, рыбных ловель и всякого другого угодья!.. Житье немцам в той стороне, а иргизским
отцам и супротив немцев было привольней…
Царь Павел Петрович нарочно к иргизским
отцам своего генерала присылал — Рунич был по прозванию, с милостивым словом его присылал, три тысячи рублев на монастырское строенье жаловал и грамоту за своей рукой
отцу Прохору дал…
Святые
отцы лучше тебя знали, что писали, — учительно проговорил старик оторопелому Василью Борисычу и продолжал чтение: — «И много брася, благоверный князь Георгий с нечестивым
царем Батыем, не пущая его во град…
— Куда, чай, в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У
отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских головах сидел, в Питер ездил, у
царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не будет.
«Такова святых
отец заповедь, таково благочестивого
царя Иоанна Васильевича повеление!..» — возглашают народу келейные учители…
Родитель
отца Родиона звался Свиньиным и с законной гордостью говаривал, что он старинного дворянского рода, что предки его литовские выходцы, у
царей и великих князей на разных службах бывали.
Типичным образцом этих подневольных защитников родины, носивших на сером картузе крест с словами „за веру и
царя“, был для меня денщик
отца из государственных крестьян (однодворцев, по тамошнему прозвищу) Чесноков.
Бог с тобою,
Нет, нет — не грезы, не мечты.
Ужель еще не знаешь ты,
Что твой
отец ожесточенный
Бесчестья дочери не снес
И, жаждой мести увлеченный,
Царю на гетмана донес…
Что в истязаниях кровавых
Сознался в умыслах лукавых,
В стыде безумной клеветы,
Что, жертва смелой правоты,
Врагу он выдан головою,
Что пред громадой войсковою,
Когда его не осенит
Десница вышняя господня,
Он должен быть казнен сегодня,
Что здесь покамест он сидит
В тюремной башне.
Христос был распят тем миром, который ждал своего мирского
царя, ждал князя этого мира и не имел той любви к
Отцу, которая помогла бы узнать Сына.
Это последнее обстоятельство объяснялось тем, что в народе прошел зловещий слух: паны взяли верх у
царя, и никакой опять свободы не будет. Мужиков сгоняют в город и будут расстреливать из пушек… В панских кругах, наоборот, говорили, что неосторожно в такое время собирать в город такую массу народа. Толковали об этом накануне торжества и у нас.
Отец по обыкновению махал рукой: «Толкуй больной с подлекарем!»
— Все мы назначены
царем, — возразил
отец.
Отец выписывал «Сын отечества» и теперь сообщил в кратких чертах историю реформы: большинством голосов в Государственном совете проект Толстого был отвергнут, но «
царь согласился с меньшинством».
«Это, Сережа, наше родовое именье, — говорил мне
отец, — жалованное нам от
царей; да теперь половина уж не наша».
Как услышал царь-отец, // Что донес ему гонец, // В гневе начал он чудесить // И гонца хотел повесить; // Но, смягчившись на сей раз, // Дал гонцу такой приказ: // «Ждать царева возвращенья // Для законного решенья».
В сени вышел царь-отец.
Все пустились во дворец.
Царь недолго собирался:
В тот же вечер обвенчался.
Царь Салтан за пир честной
Сел с царицей молодой;
А потом честные гости
На кровать слоновой кости
Положили молодых
И оставили одних.
В кухне злится повариха,
Плачет у станка ткачиха —
И завидуют оне
Государевой жене.
А царица молодая,
Дела вдаль не отлагая,
С первой ночи понесла.
Недаром мне мамаша рассказывала, что когда она жалела покойного
отца, очень устававшего на службе, так он сердился на нее и говорил, что
цари побольше нашего работают, да не жалуются!»
— Да уж там когда бы то ни было, хоть при
царе Горохе, а всё наше было. И это, и дальше всё.
Отцы наши тут жили, мощи наших угодников почивали. Кёнигсберг-то Королевцем назывался, а это уж после немцы его в Кенигсберг перекрестили.
В
царе, в губернаторе, в
отце, в хозяине он видит иерархический чин, которому обязательно абсолютно покоряться.
Ибо в небесной Церкви соцарствуют с небесным
Царем; и как сам Он «первороден из мертвых», так и соцарствующие с Ним первородны» [См. «Преподобного
отца нашего Макария Египетского духовные беседы, послания и слова», с. 209.].
— А я, ваше благородие, с малолетствия по своей охоте суету мирскую оставил и странником нарекаюсь;
отец у меня
царь небесный, мать — сыра земля; скитался я в лесах дремучих со зверьми дикиими, в пустынях жил со львы лютыими; слеп был и прозрел, нем — и возглаголал. А более ничего вашему благородию объяснить не могу, по той причине, что сам об себе сведений никаких не имею.
Они знали, что был некогда персидский
царь Кир, которого
отец назывался Астиагом; что падение Западной Римской империи произошло вследствие изнеженности нравов; что Петр Пустынник ходил во власянице; что город Лион лежит на реке Роне и славится шелковыми и бархатными изделиями, а город Казань лежит при озере Кабане и славится казанским мылом.
— Сын мой, — продолжал игумен, — я тебе не верю; ты клевещешь на себя. Не верю, чтобы сердце твое отвратилось от
царя. Этого быть не может. Подумай сам:
царь нам более чем
отец, а пятая заповедь велит чтить
отца. Скажи мне, сын мой, ведь ты следуешь заповеди?
— Тяжело мое преступление, — начал он дрожащим голосом. —
Отец мой, слушай! Страшно мне вымолвить: оскудела моя любовь к
царю, сердце мое от него отвратилось!
Царевич Иоанн, хотя разделял с
отцом его злодейства, но почувствовал этот раз унижение государства и попросился у
царя с войском против Батория. Иоанн увидел в этом замысел свергнуть его с престола, и царевич, спасенный когда-то Серебряным на Поганой Луже, не избежал теперь лютой смерти. В припадке бешенства
отец убил его ударом острого посоха. Рассказывают, что Годунов, бросившийся между них, был жестоко изранен
царем и сохранил жизнь только благодаря врачебному искусству пермского гостя Строгонова.
— Замолчи,
отец! — сказал, вставая, Максим, — не возмущай мне сердца такою речью! Кто из тех, кого погубил ты, умышлял на
царя? Кто из них замутил государство? Не по винам, а по злобе своей сечешь ты боярские головы! Кабы не ты, и
царь был бы милостивее. Но вы ищете измены, вы пытками вымучиваете изветы, вы, вы всей крови заводчики! Нет,
отец, не гневи бога, не клевещи на бояр, а скажи лучше, что без разбора хочешь вконец извести боярский корень!
— «Ему все
цари поклонилися: „Спасибо, свет-сударь, премудрый
царь, премудрый
царь Давид Евсиевич! Ты еще, сударь, нам про то скажи: каким грехам прощенье есть, а каким грехам нет прощения?“ Им ответ держал премудрый
царь, премудрый
царь Давид Евсиевич: „Кабы всем грехам прощенье есть, трем грехам тяжкое покаяние: кто спознался с кумою крестовыя, кто бранит
отца с матерью, кто…“
— «Ему все
цари поклонилися: „Спасибо, свет-сударь, премудрый
царь, Давид Евсиевич! Ты еще, сударь, нам про то скажи: котора рыба всем рыбам мать? Котора птица птицам есть мать? Который зверь над зверями зверь? Который камень всем каменям
отец? Которо древо древам всем мать? Кая трава всем травам мати?“
— Не отвергай меня,
отец мой! — продолжал Максим, — выслушай меня! Долго боролся я сам с собою, долго молился пред святыми иконами. Искал я в своем сердце любви к
царю — и не обрел ее!
— Максимушка, — сказал он, — на кого же я денежки-то копил? На кого тружусь и работаю? Не уезжай от меня, останься со мною. Ты еще молод, не поспел еще в ратный строй. Не уезжай от меня! Вспомни, что я тебе
отец! Как посмотрю на тебя, так и прояснится на душе, словно
царь меня похвалил или к руке пожаловал, а обидь тебя кто, — так, кажется, и съел бы живого!